Qara Bağdan açıqca
İrena Şımçak

Ermənistan haqqında nə yazmaq olar? Bu qəribə kontrastlar ölkəsidir, mən, avropalı, həyatımda ilk dəfə idi ki, artıq bir neçə ildir işıq, istilik və isti suyu olmayan, bloklarının hər bir pəncərəsində əldəqayırma və xalq arasında “keçi” adlandırılan sobaların boruları görsənən şəhərin küçələrində sürətlə şütüyən “Rolls-Roys” görürdüm.

Ermənistan böyük subasmadan sonra Ararat dağından həyatın gəldiyi torpaqdır. Burada 301-ci ildə müqəddəs Maarifçi Qriqori kral Trdatı xristianlığa cəlb etdi və bu gün də mövcud olan erməni apostol kilsəsinin əsasını qoydu. Eçmiədzin erməni Vatikanıdır.
Məbədin həyətindəki daş altarın qabağında iki eleqant xanım durub. Onlardan biri plastik paket tutub, keşiş isə onun üzərində uzun dua oxuyur. Altarın üzərində bir kiloluq duz kisəsi var. Keşiş bir ovuc duzu götürüb əlini paketə salır və oradan... xoruzu (xeyir, qara deyil) çıxarır, sonra ona bu duzu yedirtməyə (kifayət qədər yaxşı) çalışır.

Bir dəqiqədən sonra qoyun və duz kisəsi gətirən kişi yaxınlaşır və bütün mərasim yenidən təkrarlanır.

Bu mataxdır – şükran qurbanvermə mərasimi. Xoruzu və ya qoyunu kiminsə sağalması üçün qurban kəsirlər. Qurban ətini müqəddəs duz ilə bişirmək, ənənəvi çörəyə büküb (yayma ilə böyük yuxa arasında nəyəsə bənzər) və 7 ailəyə paylamaq, qalanını isə yemək lazımdır.
Mataxı məhbuslar üçün də etmək olar. O zamanlar göyərçini qurban edirdilər, indi isə göyərçini bişirən olmadığına görə, sadəcə onun ayağını yüngül yaralayıb qanı ilə məhbusun alnında xaç işarəsi qoyurlar. Sonra quşu azad etmək lazımdır –bu tezliklə azadlıq gətirir.
İrəvanda tanış olduğumuz ilk ev sahibi Rubikin yanına gedirik.

Blok dəhşətli filmlərdəki kimidir. Qaranlıqdır. Fənərlə işıq salsaq da içəri daxil olan kimi yarım metrəlik çökəyə düşdüm, az qalmışdı ki, əlimi sındırım. Sakinlər üçün bu maneə törətmir – onlar yolu əzbər bilirlər.

Həmçinin, bayıra düşməmək üçün diqqətli olmalısan – blokun divarında əvvəllər pəncərə olan yerdə hazırda böyük boşluq var. Blokun ortasında zibil borusu yerləşir. Pis qoxu gəlir. Rubik mənzilin qapısını açır və biz miniatür kral qəsrinə bənzər bir yerə düşürük. Girişə mərmər döşənmişdir. Qızıldan çilçıraqlar, tavanda plafonlar, divarlar naxışlı parça ilə bəzədilmiş, tualetdə vitrajlar, qoz ağacından düzəldilmiş və bir neçə növ ağacla bəzədilmiş mebellər, döşəmə, çarpayının üzərindəki örtüklər, Çin vazaları da həmçinin bəzədilmişdir.

18-ci əsrdən qalma qablarda Qafqaz yeməklərini əl ilə yeyirik. Biz uzun sağlıq deməyi öyrənirik. - Siz Dağlıq Qarabağa getmək istəyirsiniz? Qarabağ kimə lazımdı? Nə qədər qaçmaq və atəş açmaq olar? – deyə ev sahibi təəccüblənir. - Yaşamaq lazımdır, bizneslə məşğul olmaq lazımdır. İraqdan Polşaya bir konteyner yumurta gətirin və yaxud ağ nömrəli “BMW” gətirin, bu daha sərfəli olar.

Ertəsi gün ağzınacan dolu və siqaret çəkməyə icazə verilən – hamının da bu icazədən canfəşanlıqla istifadə etdiyi – avtobusla cansıxıcı dağlarla 10 saatlıq yoldan sonra biz Dağlıq Qarabağın paytaxtı Stepanakert şəhərinə çatdıq.

Dağlıq Qarabağ ermənilərlə azərbaycanlılar arasında illər boyu uğrunda qanlı münaqişənin getdiyi bir qarış torpaqdır.

Dayanacağın boş soyuq zalında yalnız... müqəddəs Rafaellanın ikonası vardır. Acı mənzərədir.

On səkkiz yaşlı oğluna baş çəkməyə gedən Anuşka bizi Azərbaycanla Türkiyənin ərazisinə göndərilmək üçün kəşfiyyatçılar hazırlayan batalyonun müvəqqəti yerləşdiyi Balıca sərhəd kəndinə aparır. Arat («gözəl» deməkdir) orada bir ilə yaxındır ki, xidmət edir.

– O, dünən bir azərbaycanlı öldürüb, ona işgəncə verib, qulağını kəsib, sonra bıçaqlayıb öldürmüş və yoldaşları ilə birgə palmanın altında basdırmışdır. Mənə de görüm, o niyə gülür – Anuşka soruşur – Allah xatirinə, axı o niyə gülür, o mənim oğlumdur. Onlar bizim övladlarımızı əlimizdən alırlar, çünki artıq onların özlərinin oğulları yoxdur, hamısı həlak olub, qalanları isə iyirmi yaşlı cəbhəçilərdir.

Mən kəşfiyyat batalyonunun iyirmi üç yaşlı komandiri olan bir erməni ilə söhbət edirəm, o, hərbi hissəni mənə göstərərək, keçmiş pioner düşərgəsinin binasının ordunun ehtiyacı üçün necə uyğunlaşdırıldığı barədə qürurla danışırdı.

- Mənim üçün yaxşı olardı ki, müharibə yenidən başlasın və mən bu müharibədə ölüm. Yoldaşlarımın hamısı həlak olub, mən isə on altı yaşımdan döyüşürəm və başqa heç bir şey bacarmıram.

Yenidən İrəvana qayıdanda biz Laçında dayandıq. Beş il bundan qabaq ermənilərin azərbaycanlıları qovduqları, evləri dağıdılıb xarabalığa çevrilən, daşı daş üstündə qalmayan, hal-hazırda bir neçə sakini olan bu şəhər Ermənistanla Qarabağ arasında sərhəddə yerləşir.

- Siz jurnalistlərə oxşamırsınız – mövcud olmayan bu şəhərin dükan sahibi Vaxram o dəqiqə dilləndi. - Siz daha çox alpinistlərə, ya da yolçulara (müəyyən yaşayış yerinə malik olmayan) oxşayırsınız.

- Amma bu yaxşıdır – elə o anda əlavə edir – çünki biz burada jurnalistləri sevmirik. Onlar məhv edilmiş şəhərlərə, dağıdılmış evlərə baxır, işığın, suyun, yoxluğunu, yoxsulluğun olduğunu görür və onlara elə gəlir ki, safariyə gəliblər. Amma, yəqin ki, heç kəs özünü antilop və ya zebra kimi heyvanxanada hiss etmək istəmir. Bilmək istəyirsiniz biz necə yaşayırıq? Biz belə yaşayırıq: biz bu bir otaqda dörd uşaq və itlə birgə yaşayırıq, Rusiya telekanallarına baxır, türk makaronu, İraq yumurtası yeyir, Amerika siqareti çəkir, yunan musiqisinə qulaq asır və erməni konyakı içirik.
Səhər tezdən Vaxramın mətbəxində oyanıb və döşəmədəki yerimdən qalxmadan Qarabağ dağlarını görəndə keçirdiyim heyrət hisslərini bildirmək çox çətindir.

- Xoşuna gəlir? – Vaxram soruşur. – Mən buna görə bu evi seçmişəm, bu landşafta görə – deyə pəncərəni göstərərək o izah edir. – Əgər sənin xoşuna gəlirsə, yaxınlıqda ev seçməyə sənə kömək edə bilərəm. Qalsan qonşu olarıq, bu görünüş sənin də olar.
Hər şey vəhşi qərbdəki kimidir. Mən bu şəhərdə dolu olan damsız və pəncərəsiz dörd divardan ibarət olan boş evlərdən birini tuta bilərəm. Ermənilər (özlərini hay adlandırırlar) onu təmir etməkdə mənə kömək edərlər, mən onlara hansı torpağın mənim olduğunu, harada üzüm və qara tut bağı salacağımı göstərərəm.

Bir dəqiqə ərzində vestern görüntüləri mənim gözüm önündə canlandı.

Varşavanı tərk edib, həyatı burada istiqanlı və qonaqpərvər insanların yanındamı başlamalı?

Mən illərlə zirzəmidə yerləşən, tualet və hamamsız, qızdırıcısız və susuz otaqda yaşamalıyam, çünki əgər tezliklə növbəti müharibə başlanacaqsa, daşınmaz əmlaka necə və nəyə görə pul qoyulmalıdır. Amma qəflətən mən hiss edir və inanıram ki, belə torpaq, belə gözəllik və belə “landşaft” uğrunda mübarizə aparmağa və ölməyə dəyər.

Открытка из Черного Сада
Ирена Шимчак

Что можно написать об Армении? Это страна разительных контрастов, место, где я, европейка, впервые в жизни увидела «Роллс-ройс», мчащийся по улице города, в котором уже много лет нет света, отопления и горячей воды, где из каждого окна подъезда торчит труба печки, называемой у нас в просторечии «козой».

Армения это земля, на которую с горы Арарат сошла жизнь после потопа. Тут в 301 году Святой Григорий Просветитель обратил в христианство короля Трдата и основал существующую до сих пор армянскую апостольскую церковь. Эчмиадзин является армянским Ватиканом.

Перед каменным алтарем во дворе святилища стоят две элегантные женщины. Одна из них держит пластиковый пакет, над которым священник читает длинную молитву. На алтаре лежит килограммовый мешок кухонной соли. Священник зачерпывает горсть соли, опускает руку в пакет и вынимает оттуда … петуха (нет, не черного), потом старается (достаточно хорошо) накормить его этой солью.
Через минуту подходит мужчина с овцой и мешком соли и вся церемония повторяется.

Это матах – благодарственное жертвоприношение. Петуха или овцу приносят в жертву за чье-то выздоровление. Жертвенное мясо нужно приготовить в святой соли, завернуть в традиционный пресный хлеб (что-то среднее между коржом и большим блином) и раздать 7-и семьям, а оставшееся съесть самим.

Матах можно совершить и для заключенного. Тогда жертвенным животным должен быть голубь, которого теперь не готовят, ему только слегка ранят лапку и кровью птицы рисуют крест на лбу заключенного. Затем птицу нужно выпустить – это приносит скорое освобождение.
Отправляемся к Рубику, первому хозяину, с которым мы познакомились в Ереване.

Подъезд прямо как в фильме ужасов. Темно. Хотя мы и подсвечивали себе фонариком, войдя, я сразу провалилась в полуметровую яму и чуть не сломала себе руку. Жильцам это не мешает – они знают дорогу наизусть.

Нужно также быть внимательным, чтобы не выпасть наружу – в стене подъезда, где раньше было встроено окно, сейчас осталась одна большая дыра. Посередине подъезда находится мусоропровод. Воняет. Рубик открывает дверь в квартиру, и мы оказываемся в помещении, похожем на королевский замок, только в миниатюре. Прихожая выложена мрамором. Лампы из золота, плафон на потолке, стены обиты узорной тканью, витражи в туалете, мебель из орехового дерева инкрустирована многими сортами древесины, также инкрустированы и полы, балдахины, китайские эмалированные вазы.

Руками едим кавказские блюда из посуды XVIII века. Мы учимся произносить длинные тосты. - Вы хотите поехать в Нагорный Карабах? Кому нужен Карабах? Сколько можно бегать и стрелять? – удивляется хозяин. – Нужно жить, нужно заниматься бизнесом. Завезите из Ирака в Польшу контейнер яиц или привезите БМВ с белыми номерами, это выгоднее будет.

На следующий день после десятичасовой езды через неприветливые горы на переполненном автобусе, в котором можно было курить, чем все жадно пользовались, мы приехали в Степанакерт, столицу Нагорного Карабаха.

Нагорный Карабах это полоска земли, из-за которой многие годы продолжается кровавый конфликт между армянами и азербайджанцами.
На остановке в пустом холодном зале есть только … икона пресвятой Рафаэллы. Горько.

В приграничную деревню Балыджа, где временно располагается батальон, подготавливающий разведчиков, которых посылают на территорию Азербайджана и Турции, нас забирает Анушка, которая едет навестить своего восемнадцатилетнего сына. Арат (что означает «красивый») служит там почти уже год.

- Он убил вчера азербайджанца, пытал его, отрезал ему уши, заколол и закопал с друзьями под пальмой. Скажи мне – спрашивает Анушка – почему он смеется, ради бога, зачем он смеется, он мой сын. У нас отнимают наших детей, потому что у них уже нет своих ребят, все погибли, а те, которые остались – это двадцатилетние фронтовики.

Я разговариваю с армянином, двадцатитрехлетним командиром батальона разведчиков, который водит меня по войсковой части и с гордостью показывает, как для нужд армии приспособлено помещение бывшего пионерского лагеря.

- Для меня было бы лучше, если бы снова началась война, на которой я мог бы погибнуть. Мертвы все мои друзья, а я воюю с шестнадцати лет и ничего другого делать не умею.

Возвращаясь обратно в Ереван, мы останавливаемся в Лачине. Это город на границе Армении и Карабаха, из которого армяне пять лет назад изгнали азербайджанцев, разрушая и превращая в руины дом за домом – он насчитывает сейчас всего несколько жителей.

- Вы не похожи на журналистов – сразу же заявляет Вахрам, лавочник этого не существующего города. – Вы больше похожи на альпинистов или бомжей (без определенного места жительства).

- Но это хорошо – тут же добавляет он – потому что мы здесь не любим Журналистов. Они рассматривают уничтоженные города, разрушенные дома, отсутствие электричества, воды, нищету и им кажется, что они приехали на сафари. Но, наверное, никто не хочет чувствовать себя как антилопа или зебра в вольере. Хотите знать, как мы живем? Ну, живем мы так: спим в этой одной комнате с четырьмя детьми и собакой, смотрим российское телевидение, едим турецкие макароны, иракские яйца, курим американские сигареты, слушаем греческую музыку и пьем армянский коньяк.

Трудно передать чувства восторга, когда я, проснувшись рано утром на кухне у Вахрама и не вставая с пола, вижу горы Карабаха – Черного Сада.

- Тебе нравится? – спрашивает Вахрам. – Я поэтому выбрал себе этот дом, из-за этого ландшафта – объясняет он, показывая в окно. – Но если тебе нравится, я помогу тебе выбрать дом поблизости. Останешься, будем соседями, этот вид будет и твой тоже.

Совсем как на диком западе. Я могу занять один из пустых домов, которых полно в этом городе, т.е. четыре стены без крыши и окон. Армяне (называют себя хаи) помогут мне его отремонтировать, я покажу им, какая земля будет моей, где я посажу виноград и сад с черным тутом.

В течение минуты меня искушали видения из вестернов.

Покинуть Варшаву, начать здесь жизнь заново, рядом с этими сердечными и гостеприимными людьми?

Я буду годами жить в одной подвальной комнатушке без туалета и ванны, без отопления и водопровода, потому что, как и зачем вкладывать в недвижимость, если, как известно, что вскоре начнется очередная война. Хотя вдруг я чувствую и верю, что за такую землю, за такую красоту и этот «ландшафт» стоит бороться и умирать.

Pocztówka spod Czarnego Sadu
Irena Szymczak

MAGAZYN nr 0 dodatek do Gazety Wyborczej nr 0, wydanie waw z dnia 17/04/1998 - 18/04/1998 , str. 6
Co można napisać o Armenii? Że jest krajem niezwykłych kontrastów, miejs-cem, gdzie pierwszy raz w życiu ja, Europejka, zobaczyłam rolls-royce'a, pędzącego przez ulice miasta od kilku lat pozbawionego prądu, ogrzewania i ciepłej wody; gdzie z każdego prawie okna w bloku sterczy rura od piecyka, zwanego u nas popularnie "kozą".

Armenia to ziemia, na którą po potopie z góry Ararat zeszło życie. Tu w 301 r. św. Grzegorz Proswiatitiel nawrócił króla Tardata i utworzył istniejący do dziś Apostolski Kościół Ormiański. Armeńskim Watykanem jest Eczmiadzyn.

Przed kamiennym ołtarzem na dziedzińcu świątyni stoją dwie eleganckie panie. Jedna z nich przytrzymuje plastikową reklamówkę, nad którą kapłan odprawia długie modły. Na ołtarzu leży kilogramowy woreczek z solą kuchenną. Duchowny zaczerpuje garść soli, zanurza rękę do reklamówki i wyjmuje... koguta (nie, nie czarnego), po czym usiłuje (dość sprawnie) nakarmić go ową solą.

Po chwili podchodzi mężczyzna z owcą i workiem soli i cały ceremoniał się powtarza.

To matach - ofiara dziękczynna. Koguta bądź owcę poświęca się za czyjeś uzdrowienie. Zwierzaka należy ugotować w święconej soli, mięso owinąć w tradycyjny przaśny chleb (coś pomiędzy opłatkiem a wielkim naleśnikiem), rozdać siedmiu rodzinom, a resztki zjeść samemu.

Matach można również odprawić za uwięzionego. Wówczas ofiarnym zwierzęciem winien być gołąb, którego już się nie gotuje, lecz jedynie lekko kaleczy łapę i krwią ptaka znaczy krzyż na czole uwięzionego. Potem ptaka należy wypuścić - ma to przynieść rychłe uwolnienie.

Wchodzimy do Rubika, pierwszego poznanego przez nas gospodarza w Erewanu.

Klatka schodowa jak z filmu grozy. Ciemno. Choć przyświecamy sobie latareczką, od razu przy wejściu wpadam w półmetrowy wykrot i o mało nie łamię ręki. Tubylcom to nie przeszkadza - znają drogę na pamięć.

Trzeba także uważać, aby nie wypaść na zewnątrz - ściana klatki schodowej, która pierwotnie zbudowana była z luksferów, dziś jest jedną wielką dziurą. Środkiem klatki biegnie rura od zsypu. Cuchnie. Rubik otwiera drzwi mieszkania i ukazują się pomieszczenia jak w zamku królewskim, tyle że w miniaturze. Przedpo- kój wyłożony marmurem. Złote kinkiety, plafon na suficie, ściany obite adamaszkiem, witraże w toalecie, meble z orzecha, inkrustowane kilkoma gatunkami drewna, podobnie inkrustowane posadzki, baldachimy, chińskie emaliowane wazy.

Jemy rękoma specjały kuchni kaukaskiej z XVIII-wiecznych talerzy. Uczymy się wznosić długie toasty. - Chcecie jechać do Górnego Karabachu? Na co komu Karabach? Jak długo można biegać i strzelać? - dziwi się gospodarz. - Trzeba żyć, trzeba robić biznes. Zawieźcie kontener jajek z Iraku do Polski albo przywieźcie BMW na białych numerach, to zrobimy interes.

Następnego dnia po dziesięciu godzinach jazdy przez góry niemiłosiernie zatłoczonym autobusem, w którym można palić i z czego wszyscy skwapliwie korzystają, docieramy do Stepanakertu, stolicy Nagornego Karabachu. Górny Karabach to skrawek ziemi, o który od lat krwawo walczą Ormianie z Azerami.

Na dworcu w pustej knajpianej lodówce leży tylko... obrazek Przenajświętszej Panienki Rafaela. Bieda.

Do nadgranicznej wioski Bałydża, gdzie stacjonuje batalion przygotowujący zwiadowców zapuszczających się na tereny Azerbejdżanu i Turcji, zabiera nas Anuszka, która jedzie odwiedzić swego osiemnastoletniego syna. Arat (co znaczy: piękny) służy tam już prawie rok.

- Zabił wczoraj Azera, torturował go, obciął mu uszy, zadźgał i zakopał z kolegami pod palmą. Powiedz mi - pyta Anuszka - dlaczego on się śmieje, na litość boską, czemu się śmieje, on, mój synek. Zabierają nam nasze dzieci, bo nie mają już swoich chłopców, wszyscy zginęli, a ci, którzy zostali, to dwudziestoletni kombatanci.

Rozmawiam z Armianem, 23-letnim dowódcą batalionu zwiadu, który oprowadza mnie po jednostce i z dumą pokazuje, jak na potrzeby armii zaadaptowano pomieszczenia byłego obozu pionierskiego:

- Dla mnie byłoby najlepiej, gdyby przyszła znowu wojna i gdybym mógł na tej wojnie zginąć. Nie żyją wszyscy moi przyjaciele, a ja walczę od szesnastego roku życia i niczego innego robić już nie umiem.

Wracając z powrotem do Erewanu zatrzymujemy się w Łaczi. To miasto na granicy Armenii i Karabachu, z którego Ormianie pięć lat temu wyrzucili Azerów, burząc i zamieniając w ruiny dom po domu, dziś ma zaledwie kilku mieszkańców.

- Wy mi nie wyglądacie na dziennikarzy - oznajmia nam na wstępie Wahram, sklepikarz w tym nie istniejącym mieście. - Wyglądacie raczej na alpinistów lub BOMŻ-ów (biez priedielonnogo miesta żitielstwa, czyli bez stałego miejsca zameldowania).

- Ale to dobrze - zaraz dodaje - bo my tu nie lubimy dziennikarzy. Oni oglądają zburzone miasta, zrujnowane domy, brak prądu, wody, nędzę i wydaje im się, że przyjechali na safari. A chyba nikt nie chce się czuć jak antylopa lub zebra na wybiegu. Chcecie wiedzieć, jak żyjemy? No to my żyjemy tak: śpimy tu w tym jednym pokoju z czwórką dzieci i psem, oglądamy rosyjską telewizję, jemy turecki makaron, irackie jajka, palimy amerykańskie papierosy, słuchamy greckiej muzyki i pijemy ormiański koniak.

Trudno przekazać uczucie zachwytu, kiedy budzę się rano u Wahrama w kuchni i nie wstając z podłogi widzę góry Karabachu - Czarny Sad.

- Podoba ci się? - pyta Wahram. - Ja dlatego wybrałem sobie ten dom, ze względu na ten landszaft - objaśnia, pokazując okno. - Ale jeśli ci się podoba, pomogę ci wybrać jakiś dom w okolicy. Zostaniesz, będziemy sąsiadami, ten widok będzie też twój.

Zupełnie jak na Dzikim Zachodzie. Mogę zająć jeden z pustych domów, których pełno w tym mieście, czyli cztery ściany bez dachów i okien. Ormianie (mówią na siebie Hai) pomogą mi go wyremontować, pokażę im, która ziemia będzie moja, gdzie założę winnicę i sad z czarną morwą.

Przez chwilę kusi mnie wizja rodem z westernów.

Opuścić Warszawę, zacząć tu życie od nowa, między tymi serdecznymi i bardzo gościnnymi ludźmi?

Będę latami żyć w jednym pokoiku w piwnicy, bez ubikacji i łazienki, bez ogrzewania i bieżącej wody, bo jak i po co inwestować tu w nieruchomości, kiedy i tak wiadomo, że wkrótce przyjdzie kolejna wojna. Choć nagle przez chwilę czuję i wierzę, że za taką ziemię, za to piękno i ten "land-szaft" warto jest się bić i umierać.
[autor fot./rys] Fot. Grzegorz Wójtowicz